Розовые каштаны — интервью с евой курылюк

В последнее время она создала необычную трилогию, посвященную собственным родным. Каждый том — это еще один кусочек раскрытой правды, включая самые болезненные. Ева Курылюк о расшифровке истории собственной семьи говорит следующее: — Это трудная работа, но я подобрал собственно ее.

Мы сидим в квартире на Фраскати, рядом с одним из очень красивых зеленых уголков Варшавы — скалой под названием Мала Италия у дома Курылюка. Сюда семья переехала во второй половине 40-ых годов двадцатого века, практически сразу после рождения Евы. Квартира — свидетель оригинального (для тех лет) детства ее и младшего брата Петра. Но также о психическом заболевании мамы, на которой война оставила собственный след и которая оставила остатки собственной истинной, довоенной личности в собственных зимних сапогах (они были обнаружены после ее смерти), и, в конце концов, о заболевании "ощущать очень много". Петр, которому посвящена "Фелуни", последняя часть трилогии.

Как отличается сегодня квартира во Фраскати, где мы разговариваем, от той, в которую переехали мои родители с миссис, еще маленькой?

Все поменялось вокруг и все поменялось в плане души дома, который создавался людьми абсолютно другими, чем сегодня. Я, Пожалуй, единственный, кто остался из тогдашней эпохи. Но сам дом, чудом спасенный во время войны, поменялся меньше всего. И наша квартира довольно мало поменялась. В маминой комнате стоит рояль и музыкальный шкаф из дома ее бабушки и дедушки в Бяле, снесенного в связке с близлежащим еврейским кладбищем во второй половине 60-ых годов двадцатого века, когда там построили завод Polsport. На подоконнике "терновый венец" может достигать потолка и постоянно цветет. Это подарок моей матери моему брату, неоднократно упоминаемый в моей трилогии: маленький кактус, который она подарила ему на девятый день рождение. Он вырос в колючий куст.

Практически сразу после того, как мы переехали из Кракова в Варшаву, окна выходили на море руин, которое мама называла Черным морем. Когда их взрывали ночью, я просыпался в ужасе от того, что опять возникла война. Сейчас из окон, выходящих на улицу Фраскати, видна площадь перед зданием бывшего министерства внешней торговли, а ныне канцелярии президента, окруженная машинами, шлагбаумом и будкой охраны в пуленепробиваемых жилетах, и один или два флага на шестах, воткнутых в газон. Красно-белый всегда летит, синий со звездами — "в зависимости от погоды в вышине", как сказала бы мама.

Как часто вы сюда возвращаетесь?

Несколько раз в году, обычно по случаю выставок и продвижения книг, однако в последние годы, превратившись из кенгуру мира с рюкзаком и фотоаппаратом в пенсионера в кресле, я приезжаю сюда все реже и реже. Я предпочитаю сидеть в собственной первой подлинной ателье художника с оконными конструкциями на всю стенку и видом на жестяные крыши под небом Монпарнаса.

Кангор..

Мои родители дружили с Забинскими [Антонина и Ян, писатель и первый до- и послевоенный директор Варшавского зоопарка, во время войны оба прятали евреев, бежавших из гетто — ред. ред.]. Я провел наиболее превосходные моменты собственного детства на их вилле на территории зоопарка. А когда врач Забински не в серьез назвал меня кенгуру, это меня так обрадовало, что в раннем возрасте я представлялась как Ева Барбара Курылюк "Кенгор", а для собственных друзей я даже в наше время мешочник.

Кангор, Небольшая Италия, Черное море, титулованный Фелуни, другими словами ваш младший брат Пиотрус, или Лапка — ваш папа Кароль Курылюк [общественный и культурный функционер, министр культуры и искусства и первый послевоенный посол Польши в Австрии — ред. ред.]. Вы раскрываете перед читателями семейные коды и собственный интимный, "домашний" язык. А еще между тобой и твоим братом, несколько иначе, отдельно. Как вы думаете, это был просто символ близости или реакция, ответ на секреты взрослых?

Во всех семьях имеются собственные секреты и собственный язык, взрослые всегда многое прячут от детей, особенно после войны и Холокоста. А дети узнают их секреты с "собачьего маху". И чем более они восприимчивы, тем больше они ощущают. Я практически ничего не чувствовала, мой брат — очень сильно.

В фильме "Фелуни" есть трогательная сцена, когда вы идете с матерью и братом на экзамен.

Да, экзамен для вундеркиндов в музыкальной школе на Профессорской улице весной 1953 года, который трехлетний Фелуни сдал на прекрасно. Когда он стал самым младшим учеником в классе фортепиано госпожи профессора Раубе, я часто провожала его, прочно держа его за одну руку, мать — за другую. А под мышкой у меня был небольшой лютик. Тот самый, на котором сидел я сам. Я ставил его на табуретку, так как не имел возможности дотянуться до клавиатуры.

Фраскати для вас — это только дом детства, напоминание про то, что было?

Я никогда не уезжал навсегда, и то, что я даже в наше время живу тут, действительно поразительно. Фраскати — дом нашего детства, откуда мы переехали 1 января 1959 года в Австрию на шесть лет, когда Лапка назначили туда первым послевоенным послом, и мамин дом: ее пристанище и "дом времени", где ее навещали "дорогие тени" родных людей.

Мама впервые приехала в Варшаву со мной в детской кроватке. Она не хотела смотреть на город в руинах и так избегала его, что до конца жизни не узнала и не полюбила Варшаву. Она создала собственное небольшое гетто на Фраскати. Зная, как она любила нашу квартиру и как боялась ее потерять, я купил ее для мамы в первой половине 70-ых годов XX века, когда при Гереке впервые появилась возможность приобрести недвижимость у государства, приблизительно за так же, сколько я получил за "Венский апокалипсис", мою первую книгу. Она была очень толстой, и они платили поштучно. Поскольку в купленные квартиры они могли даже добавить кого-то, а мне полагалась добавочная площадь для пластика, мама никогда меня не выписывала.

Писать о прошлом — это смягчение?

Нет, записывать страдания моих близких — это не смягчение. Это трудная работа, однако это то, что я подобрал. Писатель существует для того, чтобы писать. И он пишет про то, что для него очень важно, что он знает лучше всего, во что он может инвестировать более всего эмоций.

"Я рисую то, что не могу написать. "Я пишу то, что не могу изобразить". Время, когда вы учились в Академии, было не самым прекрасным для женщин-художников.

Но и не самый худший. Я помню собственный разговор с отцом: "Лапко! Почему в Кунстхисторическом музее нет ни одной картины, написанной женщиной-художником? Они не талантливы, они перестают работать?". "Нет, нет, Эвуся, нет! Просто в давние времена женщины не имели возможности получить образование без этого. И так как они могут, они показывают, на что могут. Мария Склодовская — два раза победитель Нобелевской премии, Берта Моризо и Бознаньска — знаменитые художники. Но до большинства из них это еще не дошло, менталитет меняется плавно, — с грустью добавил он, — вам нужно будет бороться за собственное".

И поэтому, воспользовавшись собственным правом после второго курса Академии художеств выбрать студию живописи, я стал единственным студентом профессора Гиеровского. Я подобрал эту студию не благодаря тому, что мне нравилась декоративная абстракция Гиеровски. Я пошёл, чтобы довести себе, что меня не волнуют похожие разговоры, что от женщин ничего не добьешься и это потеря времени. Я помню, как меня угнетала робость и закомплексованность моих талантливых подружек, чьи профессора и коллеги отшивали их. Поэтому, когда я стала профессором на очень прогрессивном художественном факультете Калифорнийского университета в Сан-Диего, где у меня были студентки, не такие сомневающиеся в себе, но все таки намного менее находчивые, чем парни, я говорила им как мантру: "Боритесь за себя, дорогие!! Сопротивляться собственным профессорам и коллегам. Тут и сейчас, повседневно! на следующий день будет очень поздно".

За последние полвека многое поменялось, разумеется, в хорошую сторону. Но я боюсь, что прогресс выглядит больше, чем есть в действительности. В первой половине 60-ых годов двадцатого века, когда я начала учиться, в Варшавской академии изящных искусств была лишь одна женщина — профессор и руководитель студии: Халина Хростовска, ныне забытый графический дизайнер. Сколько работ женщин-художниц можно заметить в польских национальных музеях сегодня? Сколько женщин-художников провели там собственные выставки? Сколько женщин-режиссеров в таких национальных музеях?

23 мая вы открыли выставку в галерее Artemis в Кракове — вашу последнюю жёлтую инсталляцию, которая будет показана в следующем году в галерее Ego в Познани. Обе выставки сопровождаются каталогом "Мои жёлтые годы", подводящим итог 19-летней творческой деятельности. Я хотел бы спросить о значении жёлтого цвета в вашей работе. Как читать эту подсказку?

Практически сразу после смерти моей матери, когда я находила фотографии семьи и письма в ее обуви, я наткнулась на дневник Корчака. Корчак вспоминал в гетто, как после смерти собственной канарейки он хотел поставить крест на ее могиле. Служанка сказала, что это запрещено, так как птица хуже человека. А сын дворника сказал, что канарейка была еврейкой. Конец этого признания такой: "Канарейка была еврейкой. И я. Я еврей". Эти слова напомнили мне о галлюцинации моей матери, которая указывала на небо со словами: "Наши жёлтые птицы летят"; "Наши канарейки летят"; "Снова идет снег". И мне пришло в голову, что у массы убитых, включая мамину семью, были жёлтые повязки на рукавах и жёлтые звезды на груди. Так была создана первая жёлтая инсталляция "Летящие жёлтые птицы" на основе фотографий из маминых туфель, которая была представлена на моей ретроспективе в Зачете в 2003 году. С той поры было установлено семь жёлтых установок.

Почему ваши работы так точно автобиографичны?

В "Голди", первом томе трилогии. ред.есть стишок, направленный моему отцу: "Если бы Кенгор не был любителем истории, он бы написал "Войну и мир" для Лапки". Осознавая собственные возможности и собственные пределы, я стараюсь делать то, на что способен более всего.

В ваших книгах мир природы, растения и животные неразделимо связаны с вашей судьбой. Берите ясень около дома на Фраскати.

Лапка, усердный защитник природы, предложил, чтобы любой из нас усыновил дерево и заботился о нем в дальнейшем. Питер взял самый неблагополучный из всех, небольшую изогнутую пружину, а я взял ясень. Он вырос в хорошее раскидистое дерево, а после смерти Лапки оказалось, что это ясень манный, достаточно редкий в нашей стране. Во время военного положения под ним поставили скамейку, на которую мама любила садиться ясными вечерами в летнюю пору, когда возвращалась уставшая из Творека [где находится психиатрическая лечебница — прим. ред.]. В течение 7 лет, пока я был за рубежом и не имел паспорта, действительного для въезда в страну, мама каждый день 2 ходила в больницу с банками и термосами, чтобы кормить собственного беззубого брата. А в летний период по воскресеньям она брала его на весь день в одичавший фруктовый сад на парковой территории Творики. После смерти мамы и брата я любил сидеть под собственным ясенем, и я. Теперь я избегаю данного места. Ясень был вырублен во время правления министра Шишко, вместе с другими деревами немного моложе меня.

К счастью, "наши розовые каштаны" выжили. Когда наступила наша первая весна в Варшаве, мама возила меня на них, уворачиваясь от ухабов в коляске. После смерти мамы я выяснила, что они имели немалое значение в ее жизни, так как такие же розовые каштаны росли у львовского Стрыйского парка, откуда будущий Лапка забрал к себе со скамейки Мириам Кохани — беглянку из гетто, приговоренную к смерти. Он нечаянно проезжал там по дороге домой.

Эта очень большая, восхитительная любовь, не обращая внимания на тяжелейшие проверки, забота друг о друге, которую вы принесли из дома, считается ли она признаком силы, или она иногда мешает жизни?

Я не считаю ее поразительной, для меня она абсолютно нормальная.

Считаете ли вы собственное детство трудным, травматичным или радостным?

Слово "счастье" не употреблялось во Фраскати, возможно, благодаря тому, что мои родители, как и я в старости, думали, что счастье — это мимолетное состояние, миг. Мама применила слово "bonheur", что по-французски означает "великолепный час", иногда добавляя, что час длится некоторое время. Наше детство было хорошим и великолепным, так как нас окружали хорошие, красивые и любящие люди. Чего еще можно желать?

Мне тяжело угадать ваше отношение ко всему этому, вы для меня загадка. Моя мама называла тебя стоиком. Иногда с восхищением, иногда с негодованием.

Я стоик со слабым здоровьем и высокой устойчивостью. И загадка не только для вас, но и для меня.

Ева Курылюк — писательница, художница, искусствовед. Родоначальник художественной группы "Сметанка". Она основала фонд Amici di Tworki, сотрудничала с Amnesty International. Книжка "Goldi" пришла в шорт-лист финала литературной премии Nike, а "Frascati" — в число номинантов на премию.

Конский каштан — конское здоровье! Вот какими станут сосуды и суставы всего после…

Блюда из каштанов. Как готовят каштаны итальянцы.

, , , , ,