«Привязанность — это поиск сходства». интервью с ольгой токарчук о ее последней книге «нежный рассказчик»

"Я собрал несколько текстов, старых, более новых и совсем новых, уже написанных с учетом этой книги. Признак отбора был поразительно прост: тексты должны были быть важны для меня", — говорит Татьяна Токарчук в интервью о собственной последней книге. Книжка "Нежный рассказчик" уже в книжных магазинах.

Во-первых, я хотел бы спросить вас об эмоциях — точнее, о 2-ух: нежности и гневе. Это название — "Нежный рассказчик" — звучит сегодня практически провокационно. Если я смотрю в окно или листаю Facebook, то думаю, что нежность — это то, что просто не входит в наш мир. А дело все в том, что нам неимоверно не хватает общения, взглядов один на один, того, что мы говорим и как мы это говорим. Вы пишете, что привычка — это "поиск сходства" и взгляд "с вниманием и сосредоточенностью" на том, что не считается нами.

Сейчас я подумал, что первая рефлекторная оценка таких 2-ух эмоций более глубоко относится к главной парадигме цивилизации, в которой мы были воспитаны — относиться ко всему бинарно, в противопоставлениях. Нежность и гнев предстают как противоположные эмоции… Но вполне можно посмотреть на это и с другой стороны — это быстрее эмоция, которая считается частью того же континуума, вовлеченности, принятия ответственности за что-то, глубокого участия в событии, процессе, отношениях. Привычка — это вступление в отношения с кем-либо, кто не считается мной, основанные на сострадании, совместном применении, понимании и абсолютном принятии. Это также, а может быть, и в первую очередь, ощущение, что у нас общая участь, поэтому привычка обогащает и того, кто ее испытывает.

Как вы думаете, мы еще можем вернуть привычка?

С одной стороны, это нечто, свойственное нашему виду, с другой стороны, это персонально сформировывается в наших отношениях с миром. Помню, как какое то время назад я рассматривал в музее очень старые надгробия из Греции и сам удивлялся, что изображение умерших близких и возможность передать в высеченной эпитафии собственную привычка к ним может быть столь неизменно трогательным и по сей день. Поэтому нежность кажется намного более настоящим отношением к миру и жизни, чем что-нибудь другое. Это ощущение глубокой, фундаментальной связи со всем живым и длящимся. Это не имеет ничего общего с "прогибанием", нежно, сентиментальностью. В этом смысле она даже больше интеллектуальна, чем эмоциональна.

И гнев? Вы пишете, что мы неправильно относимся к нему как к чему-то исключительно отрицательному, так как есть у него и положительная сторона — он может быть инструментом для восстановления достоинства, положительного бунта, перемен, и что его противоположностью считается сострадание.

Я понимаю гнев как ощущение, нужное для роста, для перехода с одной стадии на другую. Считается, что впервые он возникает в младенчестве из-за чувства обездвиженности. При любых обстоятельствах, самый обыкновенный способ вызвать гнев у человека — это обездвижить его. Таким образом, это как бы эманация энергии свободы, движения, права на изменение. Гнев также возникает, когда мы делаемся свидетелями несправедливости или насилия. Это мощная энергия, которая часто заставляет нас забыть о себе, и, как ни удивительно, она становится эмоцией, объеденяющей людей. Но когда она выходит из-под контроля, она имеет тенденцию к самомасштабированию. Поэтому мы подсознательно чувствуем, что не стоит играть с гневом. Женщинам запрещено сердиться. Наш гнев обычно демонизируется — такая женщина становится гневной вакханкой, валькирией, Медузой, — тогда как у мужчин он принимается и даже любим. Это хорошо видно на примере Иисуса, который гневно изгоняет продавцов из храма. В поп-культуре есть сотни героев-мужчин, которые пользуются еще более мрачную форму гнева — месть, возмездие — и им это сходит с рук. Я осознал это культурное неодобрение женского гнева, когда вбивал собственный дюбель в кости мертвых. У большинства первых читателей героиня этой книги, Янина Душейко, вызвала просто омерзение. Пожилая женщина и она бунтует. Жалкий. В нашей культуре существует тотальная проблема с эмоциями женщин, особенно с их гневом. Женщин, которые протестуют на улицах за собственное право на достойную жизнь, называют "злобными бабуинами" или "шлюхами".

И что вас возмутило в наше время?

То, чем возмущено очень много людей в стране — вердикт Конституционного Суда о запрете абортов. Цинизм правительства. Мне хотелось ругаться.

Клясть Нобелевского лауреата — это практически ересь… Вы хотели выйти на улицу и кричать в связке с людьми, которые маршировали по польским улицам?

Я хотел, но не смог; я в самоизоляции по семейным обстоятельствам. Да, бранные слова относятся к лексикону гнева, так как каждая эмоция ищет свой личный язык. Моя мама, польский филолог, повторяет, что в бранных словах нет ничего плохого, так как они служат для выражения крайних эмоций. Язык был бы искалечен, если бы они были полностью устранены. И что их можно применять, но осторожно и осознанно, так как они обладают большой силой.

Когда я впервые увидел на экране баннер с надписью "Убирайтесь на хрен", это меня потрясло — такое слово, так откровенно предоставленное большими красными буквами в общественном месте. Но я быстро привык к этому, решив, что по-другому выразить эти эмоции невозможно. Когда в обществе нарушается коммуникация между 2-мя конфликтующими сторонами и люди не слышат и не понимают друг друга, когда они не хотят слышать и понимать то, что говорят друг дружке, а их слова исходят из абсолютно любых идиолектов — тогда остаются только бранные слова. Я также думаю, что частично — может быть, это вытекает из иного компонента гнева: бессилия — язык, который радикален только в кратковременной перспективе, который изменится, когда все перейдет на другой этап: переговоры, установление нового порядка и новых правил.

А если бы у вас был плакат, что бы на нем было написано?

Мне на самом деле не пришлось бы сочинять ничего собственного, так как креативность, чувство юмора и своего рода насмешливая легкость лозунгов на демонстрациях действительно впечатлили меня. Какое креативное поколение, — подумал я, — они сразу же создали собственный персональный и оригинальный язык выражения, собственный логотип, собственные знаки и правила общения, собственные символы, шутки, песни. На наших глазах, в минимально короткие сроки, была создана целая культура протеста.

Однако я бы избрал эпос: правящая ИСР придерживается анахроничного образа мышления, абсолютно оторванного от реальности: она догматизирует свое представление о традициях и ценностях, которые называет христианскими, хотя в действительности это национально-католическая и патриархальная система угнетения и непростых методов исключения разных групп людей в зависимости от политической ситуации и прихоти правящей партии. Такое мышление стало причиной потере контакта с действительностью, а власть удерживается только за счёт подачек, циничного распространения страха и жадности. Протесты, которые мы видим на улицах, — это не просто протест против вердикта Конституционного Суда. Тут начались цивилизационные изменения. Вот почему протестует как правило молодежь. Я чувствую смягчение, так как уже потерял надежду на то, что молодые люди вообще интересуются настоящим миром. Мне также легче, так как они могут узнать лицемерие и конформизм и сопротивляться им. Благодаря их протестам я впервые за длительное время почувствовал себя хорошо в своей собственной стране, так как эта нестерпимая ситуация, в которой правительство и люди Закона и Справедливости способны делать все, все что угодно, несмотря ни на какие принципы и хорошо всего общества, была уже невыносима. Я бы хотел, чтобы этой страной управляли разумные, чуткие и порядочные люди, которые способны поставить хорошо граждан выше своего личного, которые были бы компетентны и понимали, что угроза — это не какой-то нескладный придуманый пол, а вырубка лесов, климатический коллапс и загрязнение польских мегаполисов, а еще возвращение фашистских, националистических и ксенофобских идей. Это, кратко, будет на моем баннере.

Я спрашивал о гневе, теперь спрошу о мире. После "Нобелевской лихорадки" был ли у вас момент, когда вы, в конце концов, сделали это?

Недостаточно. У меня неизменно увеличивается необходимость в тишине и покое. Я заметил, что с возрастом с моим восприятием времени происходит что-то непонятное. Минуты составляют лишь восемьдесят процентов от того, что было раньше. Часы ощущаются как три четверти часа. В течение дня эти потери собираются, и времени на жизнь не остается. Непонятное состояние.

В новом доме я решил "презентовать" себе и будущим жильцам реальную библиотеку, поэтому тщательно слежу за всеми работами. Я создал фонд, и это наложило на меня и на нас много новых обязанностей. Мы также работаем на местном уровне. При помощи инженеров из Университета наук о жизни в Люблине мы построили очень современную и экологичную гидрофитную очистную станцию канализационных вод, работа которой меня восхищает. Теперь я хотел бы вернуть повреждённые водоемы природе и пригласить жаб и прочих живых "прудовых" существ. Со специалистом нам получилось размножить старые, едва живые немецкие яблони. Многое происходит.

Похоже, вы прожили содержательную, тихую жизнь. Что дала Нобелевская премия и чего она лишила? Интересно, можно ли после чего просто выйти за сигаретами..

Дорогостоящая, мне казалось, что моя жизнь вот-вот окончится. Для кого-то, кто на поколение моложе, это выглядит собственно так, однако у меня пока нет чувства конца или удовлетворения. Может быть, немного? На удивление, все осталось без изменений. Пандемия сделала недействительными все поездки, лекции, встречи и каким-нибудь образом вернула меня в прежнее русло. Действительно не было возможности отгулять эту награду. Вообще-то, может быть, это и хорошо.

Я не чувствую особенных изменений в себе, а люди уже занимаются другой работой. Более серьезные вещи. Я думаю, мне получилось выйти из роли дежурного комментатора текущей реальности, и я считаю это большим достижением. Я часто довольно плохо понимаю, что происходит тут и сейчас. Я чувствую себя лучше, когда смотрю назад или вперед.

Я думаю, что Нобелевская премия — это то, что, с одной стороны, заставляет тебя вдруг жить достаточно сильно, активно, но, с другой стороны, ты уже не можешь быть просто соседской девочкой..

Я могу. Я. Это вопрос перспективы. Чем ближе вы видите меня издали, тем больше я похож на пожилого человека. Только на расстоянии я выгляжу как победитель Нобелевской премии.

"Сегодняшний товар — это то же самое писательское "я", — утверждаете вы в одном из собственных эссе. Вы рассказываете о шоке, который испытали очень давно, когда впервые увидели лицо Кафки, напечатанное на кружках. Готовы ли вы к тому, что лицо Ольги Токарчук будет напечатано на футболках, и узнаете ли вы себя в данной — уже культовой — женщине с дредами, которая смотрит на нас с билбордов, выставок, обложек журналов?

Да ладно! Мудрый человек знает, что не существует единого "Я", что мы более или менее осознанно двигаемся по шахматной доске жизни через наши разные аватары, и что сегодняшняя реальность очень сложная и тяжела, чтобы возлагать ответственность за ее понимание на плечи какого-то маленького эго. Данный вопрос о многочисленных личностях также подымается в эссе. Сегодняшнее время в определенном смысле поощряет жить в нескольких личностях. Она начинается с игр, аккаунтов и профилей в соцсетях и завершается? Посмотрим.

Восприимчивый рассказчик приносит много волнения. Его можно найти во многих местах этой книги, если немного вчитаться. Вы пишете: "С миром что-то не так". Стала ли Татьяна Токарчук пессимистом?

Оптимизм, пессимизм. Очень просто. При любых обстоятельствах, кто сейчас оптимист? Ласково просим в сложные времена. Тяжело планировать, опасность витает в воздухе, часто в прямом смысле, так как подавляющая часть населения живёт в вечном смоге — это создаёт тревогу и волнение в глобальном масштабе.

Помимо того, в наше время мы все стали смертельно опасны. Это второстепенный эффект пандемии. И мы немного забыли об этом. Пандемия напомнила нам, что у нас хрупкие, ранимые тела, мы не можем контролировать все, и в век планирования полетов на Марс можно нечаянно инфицироваться на лестничной клетке и просто умереть. Что мы преувеличиваем веру в современную медицину, а власть имущие знают и способны сделать меньше нас. Что авторитеты иногда преувеличены, а отдельные из них — жалкие голые короли. Что мы истребили большое количество видов в ходе большой игры.

И вдобавок мы испортили тонкий, восприимчивый, саморегулирующийся механизм планеты и устроили нашим детям и внукам ужасную жизнь.

Иногда я злюсь на людей — на охотников, которые кормят животных, чтобы потом стрелять и убивать их ради удовольствия. На тех, кто проголосовал за определенный вариант, а потом жалуется, что он им не понравится. Лицемерие, конформизм и соломенные человечки — три польских греха.

Однако у меня также есть что-то вроде легкого синдрома Поллианны — я неожиданно нахожу положительные стороны в скверных ситуациях или событиях. Ситуация, в которой мы оказались, будет причиной быстрого отказа от этого незрелого, безответственного отношения. Беспорядок и гнев могут смениться нежностью и серьезностью.

С одной стороны, в собственной последней книге вы пишете о силе вымысла — про то, что он позволяет войти в шкуру персонажа, посмотреть на него другими глазами, испытать разнообразные возможности себя… С другой стороны, вы подбираете форму эссе и лекции. Что это даёт? Позволяет ли она сказать то, что не скажешь в романе или рассказе?

Дискурсивная форма апеллирует к обычному непосредственному интеллекту. Собственно в такой форме мы обсуждаем мир между собой, показываем, как мы думаем. Может быть, это немного поверхностно, зато быстро и очень эффективно. Мне это было необходимо и для себя. Я хотел осознать, как я работаю, что происходит со мной, когда я пишу, что такое писательство. Такой самоанализ, спровоцированный слушателем, сидящим напротив, очень расширяет кругозор.

Я собрал несколько текстов, старых, более новых и совсем новых, написанных уже с учетом этой книги. Признак отбора был поразительно прост: тексты должны были быть важными для меня. Есть старые "Маски животных", эссе, которое уже было размещено в "Моменте медведя", а еще речь о принятии Нобелевской премии, а еще. Ognozja — текст, написанный пару недель назад и являющийся проектной частью Ex-centrum, который был впервые напечатан в еженедельнике Polityka. Также есть лекции, которые я читал в 2018 году на филологическом факультете Лодзинского университета. Довольно затейливый опыт. Говорить собственный текст перед людьми, которые просто слушают, — это абсолютно новый опыт. Эти лекции — своего рода интроспективный самоанализ вашего своего писательского процесса, работа с образами, языком и инструментами.

В лекциях вы затрагиваете ключевые категории, объясняете, как вы понимаете рассказчика, литературного персонажа или креативный процесс. В то же время вы говорите, что через два-три поколения мы перестанем читать, и предвещаете "конец литературы, какой мы ее знаем". Вы ощущаете себя представителем умирающей профессии?

Немного, да. Сегодня сценаристы намного важнее, чем писатели. Они создают коллективное сознание людей. В множестве случаев труд писателя несоизмерим с тем эффектом, который он может произвести. Он также не имеет ослепительного финансового измерения. Я бы не рекомендовала заниматься писательством тем, кто амбициозен и креативен. Тут должна быть особенная смесь интроверсии и желания общаться с другими, щепотка нарциссизма, пограничное воображение, лингвистическая компетенция (врожденный?и, может быть, самое основное — способность ждать, когда ваша работа даст необходимые результаты.

Я ощущал себя немного сапожником, который знает, как делать обувь, и даже обзавелся клиентурой. Он желает поделиться тем, чему выучился, независимо от того, что с этим делают ученики. Может быть, они пойдут на завод или поручат роботам делать работу за них. Однако на данный момент, через два-три дня после написания данной статьи, когда я сижу взаперти в деревне, я начинаю предполагать, что бумажные книги, традиционные длинные романы, которые можно читать со свечами, возможно, возвращаются. Любая бумажная библиотека может стать сокровищем. Молодые люди, безусловно, думают по-другому и будут писать собственные романы по-другому. Правильно и то, что многие литературные произведения просто устаревают, некоторые знаменитые книги уже через пару десятилетий невозможно читать. Я не хочу приводить варианты, так как это грустный процесс, но в действительности многие книги просто умирают, даже те, которыми когда-то восхищались и любили. А иные живут, и вы можете подойти к книжному шкафу, вынуть одну из них, лечь на диван — и читать. Вот как я представляю себе рай. Если подобная вещь существует, то она состоит из миллиардов диванов, на которых лежат Праведники, а ангелы приносят им больше хороших книг, чайных чашек и бокалов с маленьким количеством вишневого ликера. Но я думаю, что литература в том виде, в котором мы ее знаем, понемногу сходит на нет.

Все таки стоит поднять литературный фрай, поскольку все равно скоро все окончится?

Мало в чем я уверен больше, чем в том, что чтение станет еще более элитарным занятием, чем сейчас. У многих людей в раннем возрасте не сформировывается ни необходимость, ни навык. Этому могут быть разнообразные причины — к примеру, они очень поздно пошли в школу и научились читать только в восемь лет, как это происходит сейчас, они уже получили информацию и знания из других источников, кроме книг, и будут больше полагаться на них. Поэтому они не развивают ритуалы чтения или у них не будет подобных ролевых моделей в их семьях, они будут подбирать фильмы или компьютерные игры вместо печатного текста. Так что, возможно, это будет искусством для тех нескольких процентов, которые все еще читают, и, может быть, для сценаристов и режиссеров, которые превратят это в сериал или игру.

В книге мы получаем расширенную лекцию о вашей (я думаю, можно сказать и так) литературной метафизике. Итак, с одной стороны, у нас есть сегодняшний мир — завершенный, описанный, клаустрофобный и доступный нам через смартфон, а если смотреть иначе, у нас есть большая тяга к тайне, к тому, что вы называете необычным, эксцентричным, сверхъестественным. Если мы его упустим (а я думаю, что упустим), где и как мы можем его искать?

Я думаю, что дело в смысле, в значении. Сегодня никто не питает иллюзий, что хотя мир своевременного доступа к данным, мир смартфонов, утолил нашу жажду знаний и мы в состоянии следить за миллионом событий, однако это не считается ценной пищей для нашего разума. Фаст-фуд. Мы не можем разобраться в данном, мы не видим целого, и эти реки достопримечательностей, образов, отношений, музыки не становятся нашим опытом. Они остаются фоном. Мы как сито, все идет через нас.

Когда-то религия давала нам такое ощущение смысла. Однако в данное время религии, которые мы знаем, также считаются фастфудом — догматичными, анахроничными, как правило сексистскими, жёсткими пакетами противоречивой информации, лицемерными и конформистскими, основанными на каких-то абсолютно ненадежных институтах, похожих на корпорации и мафии.

Религии нанесли большой вред миру. Но, с другой стороны, они удовлетворяли необходимость в создании осмысленного, настоящего рассказа о мире, его многомерности, месте человека и прочих существ в нем, о доле и назначении, про то, что мы не можем понять… Я не думаю, что религии сами по себе хороши или плохи. Это зависит от того, как мы их применяем. Я думаю, что самое гадкое применение религии — это когда она применяется для исключения остальных людей и в борьбе за власть и первенство.

При любых обстоятельствах, я пытаюсь сказать, что литература, повествование, включая чтение и просмотр, помогает создать общее видение мира, выразить наркотики, общаться между собой, примирить то, что предстает перед нами фрагментарно. Это не праздное развлечение. Это великий труд коллективного сознания.

В ваших книгах (включая эту) иногда возникает прелестная фигурка — Кайрос, "бог возможности, уходящего момента, восхитительной возможности". И если мы упускаем такие возможности, мы упускаем шанс на трансформацию, метанойю. Это бог важного момента. Я хотел спросить вас о таком моменте в вашей жизни — моменте, когда появился Кайрос, вы схватили его за челочку и почувствовали, как все поменялось..

В моей жизни было несколько кайротических факторов, однако они слишком свои, чтобы говорить о них публично. У меня над столом есть небольшая сфера с этим быстрым зверем, который регулярно проносится мимо нас в спешке. Поразительно, что греческая мифология (и прочие) в живописной персонифицированной форме описывает весь наш опыт и даже те трудноописуемые, особые моменты, которые мы не знаем, как назвать. Это сила. Такой Кайрос, персонаж, созданный нашими предками тысячи лет тому назад, становится метафорой и даёт нам возможность понять наш свой опыт.

Если искать нерв книги, то, может быть, это скука по цельности — "паноптикум", рассказчик "от 4-го лица", который видит широко (немного как Бог)?). Для чего нам необходим этот взгляд, данный вариант писать?

Глядя сверху, с широкой перспективы, вы всегда видите связи и отношения, незаметные с другой стороны. Я думаю, что мы потеряли этот взгляд по всему миру, мы стали слепы к его сложности, глубине, неоднозначности, запутанности. О неразумном человеке часто говорят, что он ограничен, другими словами видит только вблизи, что какое-то преграда мешает ему смотреть шире, что за этой завесой для него что-то скрыто. Мы лимитированны не широкой перспективой, точками зрения, которые не считаются ни многосторонними, ни многомерными. Это стильный вид интеллектуальной отсталости. Ограничения могут быть следствием плохого образования, интеллектуально бедной среды, а еще выбора. Легче понять меньше, чем больше.

Этот поиск полноты и смысла, возможно, является одной из очень сильных и важных интеллектуальных мотиваций человека. Я агностик, поэтому у меня нет ни "утешения", ни готовых решений от какой-нибудь религии. Мне приходится объяснять мир самому себе. Литература сильно помогла мне, показав, как другая категория людей видят, ощущают, думают.

И неужели не бывает так, что собственно тут приходит литература, это умирающее искусство для эксцентриков будущего? В этом томе вы, кажется, говорите: "Нам это действительно необходимо".

А еще благодаря тому, что литература часто бывает пророческой, другими словами воображение писателя может делать поразительно верные выводы из настоящей ситуации и проецировать их в будущее. Для хорошей литературы время — только одна из многих переменных.

Не так давно я прочитала "Не покидай меня" Кадзуо Исигуро. Это книжка, которая открывает одну из допустимых ветвей будущего. Вы могли бы назвать его научной фантастикой, однако это техническое и регламентированное слово, которое скорее поставит его на полку какого-либо книжного магазина. По существу, идет речь о допустимых результатах нашего выбора тут и сейчас. Что случится, если наши парламенты решат о законности и необходимости клонирования человека в медицинских целях. Это видение, которое уже входит в наше пространство, которое, по общему признанию, еще не существует в реальности, однако в каком-то смысле уже есть. Я придумал термин "Земля Метаксы" для данного пространства, своего рода измерения, где живёт то, что мы придумываем, то, чего мы боимся, то, что считается метафорическим, символичным.

Практически с самого начала осмысления литературы стоял один вопрос: как сделать так, чтобы она рассказала нам что-то о мире, отразила его, затронула нерв современности. В заглавной лекции Нобелевской премии мы находим это поразительное утверждение: "Возможно, скоро появится какой-то гений, который сможет построить абсолютно другое повествование, еще невозможное сегодня, в которое подойдет все важное". Я знаю, что это каламбурный вопрос, но сталкивались ли вы в наше время с чем-то (или кем-то), что хоть чуть чуть приближается к этому, в действительности, возможно, неуловимому порогу?

Для меня это не вопрос. Спросите того, кто читает много современнейшей литературы со всего мира. Возможно, я слишком упростил, когда писал: "некий гений", и это может быть процесс, и многие писатели развиваются, дорабатываются и улучшаются, проницательность.

Литературная история — это действительно интересная область. Она показывает, что литература — это коллективный, практически органический, биологический процесс — эпохи, языки, культуры, отдельные люди рассказывают историю о себе и мире в самых разнообразных формах и разнообразными способами, регулярно обращаясь к тому, что уже написано: реакция и связь, переход на другой уровень и постоянный поиск метода. Некоторые пути умирают, забываются и прекращают собственное существование, другие исчезают на какое то время, а потом возвращаются. Где нибудь там (нередко на периферии) создаются абсолютно новые, продвигаются вперед, улучшаются или длятся лишь какое то время, эфемерные. Литература должна рассматриваться как натуральный элемент, без которого мы не можем полностью существовать.

Я думаю, что ваши рассказчики в действительности очень восприимчивы. Они возвращают мертвых из небытия, они дают голос безгласным, они соединяют воедино, они показывают сходство. Как жить с рассказчиком, через которого проходят эти все вещи?

Нарраторы — это как бы модальности, которые могут возникать не только в писательстве, в обычной жизни им тоже есть место. Это точки зрения, отличные от моей своей, индивидуальной. Они увеличивают наше сознание, вынуждают нас видеть шире и представлять далекие факты. Они развивают в нас способность к сопереживанию. Такой рассказчик не ранит и не радует нас, так как он аналогичен настройке резкости изображения, когда размытое пятно превращается в символ, а размытые полосы — в очередность букв, несущих определенный смысл.

Катажина Кантнер литературный специалист, копирайтер. В 2016 году защитила диссертацию по творчеству Ольги Токарчук на факультете польских исследований Ягеллонского университета. Она считается автором книги "Jak dzialac za pomoca slow? Проза Ольги Токарчук как опасный дискурс" (публ. Universitas).

Нобель по литературе Ольге Токарчук: политика или литература?

Обзор книги «Бегуны» Ольги Токарчук

, , , ,